Поиск авторов по алфавиту

Систематические построения истории русской церкви

Как особая дисциплина, История Русской Церкви почти все­цело принадлежит XIX столетию. XVIII век, с относительным успехом двинувший разработку русской истории вообще, тем самым подготовил почву и для появления церковной истории России. Уже в исторических трудах Татищева, Щербатова и Болтина, помимо готового фактического материала, было вы­сказано немало и общих взглядов на церковно-исторические события. Правда, рационалистический дух времени так резко сказался на этих воззрениях, что в большинстве случаев они могли сыграть разве только отрицательную роль антитезы для будущих исследователей истории отечественной церкви. Тако­во, напр., у Татищева и Болтина изображение духовенства си­лой враждебной просвещению народа, корыстной в отношении к богатствам и власти, и потому опасной для светского прави­тельства; таков у Болтина и Щербатова откровенно-утилитарный взгляд на религию, как на орудие государственных инте­ресов. Но всеми этими суждениями гражданских историков XVIII в. открывался ряд важных церковно-исторических вопро­сов, намечались задачи последующих изысканий в указанной области.

Однако из среды школьно-образованных деятелей тогдаш­ней духовной литературы не сразу явились готовые исполни­тели предстоявшей задачи: написания цельного опыта русской церковной истории. Мысль об этом долгое время была чужда представителям церковных кругов, потому что старая духовная школа, вполне довольствуясь формальной схоластической нау­кой, совсем забывала об истории; последняя начала по местам входить в школьные программы только с конца XVIII в. Ха­рактерен в данном отношении отзыв  Св. Синода о задуманном в Российской Академии в 1734 г. издании хронографов. Св. Синод определил: «рассуждаемо было, что в академии затевают истории печатать, в чем бумагу и прочий кошт терять будут напрасно, понеже в оных писаны лжи явственные... Из прило­женного для апробации видится, что томов тех историй будет много, и если напечатаны будут, чтоб многие были к покупке охотники, безнадежно, понеже и стиль един воспящать будет. Хотя бы некоторые к покупке охоту возъимели, то, первому тому покупку учиня, до последующих весьма не приступят.

12

 

 

Того ради небезопасно,  дабы не принеслось казенному капиталу какова убытка» (Пекарский. Ист. Академии Наук т. I, предисловие). Определение возымело силу.

Немудрено, что при таких условиях мысль об истории рус­ской церкви вначале предносилась нерусскому уму Адама Бурхарда Селля, датчанина по происхождению, с 1734—1737 г. преподававшего латинский язык в Александро-Невской семинарии, а в 1745 г. принявшего здесь же в лавре православие и иеромонашеский сан с именем Никодима (1745 г.). Занявшись по указанию академика Байера русской историей, он приготовил несколько сочинений «справочно-библиографического ха­рактера. Одно из них, обширное и законченное, носит название: De Rossorum hierarchia. Здесь заключаются сведения о на­шей иерархии; о степенях епископских кафедр в разные эпохи русской истории, о всероссийских митрополитах и патриархах, о всех епархиальных епископах; о соборах русских и бывших в других землях по делам русской церкви; о главнейших мо­настырях и их настоятелях; об училищах; о святых и мучени­ках. Все сведения сопровождаются ссылками на источники, Хотя этот труд и не появлялся в печати в подлинном виде (оригинал его хранится в Москве, Архив Министерства Ино­странных Дел), но он не потерял своего значения для историо­графии, потому что впоследствии, как увидим, целиком вошел с поправками и дополнениями в знаменитую Евгениевско-Амвросиевскую «Историю российской иерархии» 1).

Прошел не один десяток лет, и забота о нашей церковной истории возникла в другой иностранной голове. В 1768 г. же­лание иметь историю русской церкви печатно выразил извест-

1) Если не стеснять себя пределами собственно русской науки, то начало трудов, подобных Селлиеву, можно относить и к более раннему времени. С появлением унии в юго-западной Руси, польско-униатская литература впервые начала апеллировать во свидетельство своей правоты к русской церковной истории. В сочинении Льва Кревзы «Оборона Унии» (Вильна 1617 г. и «Русск. Истор. Библиотека» т. IV) был напечатан биографический каталог киевских митрополитом от Михаила до Ипатия Потея с тенденцией доказать их всегдашнее единение с римской кафедрой. В ответ на это Захария Копыстенский а своей «Палинодии» (1621-22 г.) дал такой же каталог с противопо­ложным освещением, при чем был более пространным в наложе­нии церковных событий. Этот последний каталог послужил затем основой для таких же работ Сильвестра Коссова (в приложении к «Патерикону». Киев 1635 г.) и Св. Дмитрия Ростовского (изд. м «Лю­бопытном месяцеслове» на 1776 г.). Св. Дмитрию приписывают и т. наз. «Московский каталог», оканчивающийся патр. Иоакимом. Есть в рукописи СПБ Дух. Акад. № 1251. Л. Кревза также имел с мои к продолжателей уже в позднейшее время. Кульчинский в книге под заглавием «Specimen Ecclesiae Ruthenicae» (Romae 1783) излагает сведения о киевских митрополитах и о русских святых с той же гру­бо тенденциозной точки зрения, как и Л. Кревза. Таковы же Xодыкевичa Dissertationes historico-criticae de utroque archiepiscopatu metropolitano Kijoviensi et Haliciensi 1770.

13

 

 

ный Август Шлецер 1). Его пожелание не осталось те­перь без отклика. Екатерининское время было уже благоприят­ным для развития русской истории. Вместе со славой русского оружия заметно поднялось в образованных кругах и нацио­нальное самосознание. Наравне с крайним увлечением филосо­фией du bon sens, в обществе появляются и противники гал­ломании, националисты «стародумы». Интерес к родной стари­не быстро возрастает. Издается целый ряд «историй» (в том числе и Татищевская), летописей, документов. В это время и вниманию духовных Писателей открывается новый предмет: история русской церкви. Мысль о ней носится, так сказать, в воздухе. Ею занимается московский архиепископ Амвросий Зертис-Каменский, перенявший, еще в бытность свою префек­том Александро-Невской семинарии, по смерти А. Селля, часть его рукописей. Но исторические записки Амвросия были уни­чтожены невежественной чернью вслед за его трагической кон­чиной во время чумы 1771 г. В то же время протоиерей москов­ского Архангельского собора Петр Алексеев (†1801 г.) соста­вил даже цельное «Начертание истории греко-российской церкви», в 5 частях, от P. X. до времени Ека­терины II; оно однако и до сих пор не увидело света 2).

На счастье нашей науки, на нее в это время обратил свое просвещенное внимание московский митрополит Пла­тон. Сначала он заинтересовался историей вообще. Еще бу­дучи архимандритом Троицкой Лавры (с 1766 г.), он приказал начальству лаврской семинарии учредить отдельный класс исто­рий, за постановкой которого не переставал внимательно на­блюдать и по переходе своем на митрополичью кафедру, пред­писывая выделять церковную историю в особый предмет пре­подавания для богословского класса. Между тем, благодаря сближению с московским университетом и Новиковским обще­ством, митр. Платон занялся преимущественно отечественной историей и решил написать учебное руководство по истории русской церкви. В 1805 г. он закончил и издал  «Краткую российскую церковную историю», в двух то­мах, счастливо начиная ею ряд систематических работ по на­шей науке 3), хотя, строго говоря, произведение митр. Платона

1) Wann wird ein Mann aufstehen, der seinem, und allem, geleherten Volke eine Russische Kirchengeschichte liefert ? Для первого раза, впрочем, намечался скромный идеалвидеть хотя бы иерархическо-хронологический каталог: wäre es auch für’s erste nur eine richtige chronologische Angabe wann jedes Bistum gestiftet worden, samt den Namen und Folge aller Bischöfe auf einander: auch trockene Register würden schon... vom Werthe seyn. «Probe Russischen Annalen» S. 106.

2) Напечатаны только небольшие выписки в Русском Архиве за 1865 г.

3)  Такие работы затем надолго становятся, как бы привилегией иерархических лиц (Платон, Иннокентий, Евгений, Филарет, Макарий). Объясняется это отчасти историей ученого монашества, в ряды ко­торого прежде вступал цвет духовно-академической молодежи, и ко­торое тогда полагало честь своего звания в разработке науки; от-

14

 

 

еще не заслуживает названия системы. Оно располагает исто­рические факты по примитивному плану древних летописцев в одном безразличном хронологическом ряде, подразделяя их на многочисленные главки, ничем внутренне не обусловленные. Известен строгий, хотя, быть может, небеспристрастный, отзыв об этой истории восходящего тогда светила на горизонте рус­ской науки, старорусского викария Евгения Болховитинова. «Небеспристрастный», говорим мы, потому что Евгений считал пред этим Платона своим безнадежным соперником по части написания истории русской церкви, как видно из его письма к приятелю от 1804 г.: «Платон поехал в Киев за собиранием материалов для российской церковной истории, которой он во весь век свой не напишет, хотя лет 20 уже собирается. Да и писать сел только в прошлом сентябре, увидевши мою диссер­тацию о соборах, как сказывал мне московский преосвящен­ный викарий. Он боится, чтобы кто другой не предупредил его и не постыдил в давнем обещании, повсюду расславленном, что он сочиняет российскую церковную историю». По выходе в свет так неожиданно быстро написанной истории, Евгений пишет о ней в одном дружеском письме (8 апреля 1806 г.) : «о ново-вышедшей нашей церковной истории скажу вам, 1) что это от­нюдь не история, а летопись, в коей на лыко летоисчисления без порядка нанизаны бытия как будто вместе и калачи, и сайки, и бублики. История должна быть в системе, т. е. в раз­делении на периоды, эпохи и в подборе единообразных мате­рий по статьям или главам, а тут, хотя видишь главы, но не найдешь причины, почему та или другая глава начинается на этой, а не на другой странице. Итак разделения ее отнюдь не есть разделения истории. 2) Много находится парадоксов... 3) Много также тут, с одной стороны хвастливого ханжества, с другой натужного беспристрастия». По всем этим причинам, «а особливо по первой», преосв. Евгений признавал «летопись сию, как сбивчивую», непригодной для преподавания в классе и кроме того укорял ее в весьма ощутительном недостатке: отсутствии ссылок на источники. Впрочем, к концу письма кри­тик желает, чтобы мнение его осталось «под завесой скромно­сти. Ибо совестно и грешно явно отнимать славу у почтенного старца. Будем думать для себя, а не других, которые может быть еще лучше нас оценят сие произведение».  Он не ошибся. Стоя не на формальной только точке зрения, в. труде митр. Пла­тона можно указать немало достоинств и даже значительных. Прежде всего — весьма заметную критичность в отношении к содержанию и качеству своих источников. Так, он подозри­тельно относится к сказанию о проповеди ап. Андрея на Руси (изд. 1805 г. т. I, стр. 12-13), отчасти к повести о крещении князя Владимира (1, 22, 27), к соборному деянию на еретика  

части — цензурными условиями старого времени, ибо писать историю своей церкви — предмет столь недалекий от живой действитель­ности, было не всегда легко даже под прикрытием иерархического авторитета.

15

 

 

Мартина (1, 90). Качество «Степенной Книги» митр. Платон не признает настолько надежным, чтобы не требовалось от историка осмотрительности при пользовании ею (11, 53—54). Особенно следует отметить у автора «Краткой российской цер­ковной истории» дар исторического прозрения, способность схватывать причинный смысл давно минувших событий. Неко­торые догадки митр. Платона раскрыты впоследствии и удер­жаны наукой до настоящего времени. Таковы его мнения: об отсутствии храмов и жрецов у древнерусских язычников (1,7), о       причинах веротерпимости у монголов (1, 136—37:), о проис­хождении Лжедимитрия I (11, 167). Очень метки и верны его суждения о причинах разделения русской митрополии (1, 277—79), или, например, о значении власти русских патриар­хов по сравнению с митрополитами, их предшественниками (11, 100-—102). Наконец, бесспорно, к достоинствам труда митр. Платона относится еще одна, характерная для него чер­та. Маститый автор всюду следует, выраженному им в преди­словии убеждению, что первое любезное и привлекательное истории свойство есть «истина и беспристрастие». Поэтому, вопреки отрицательным взглядам вольнодумных историков XVIII в. на прошлое нашей церкви, он «не может себя воздер­жать, чтоб российскому духовенству не дать похвального и справедливого свидетельства», что он с любовью и выполняет на протяжении всей своей истории. Но не закрывает глаз и на темные явления и даже выставляет их со всей резкостью и в жизни общества (I, 126—27), и духовенства (I, 101, 127), и монашества (I, 61—62). Часто митр. Платон высказывает и свои личные мнения по поводу тех или других исторических фактов, чем сообщает много живости и публицистического ин­тереса повествованию. Суждения его возвышенны, гуманны (I, 28, 117, 194, 223—34, 342) и смелы (I, 15; II, 234-235, 275). После всего этого неудивительно, если проф. П. В. Зна­менский характеризует историю Платона, как «труд редкий по талантливости, полный обилием фактов, метких замечаний и серьезной критики», а еще ранее его С. М. Соловьев выра­жается о «ей так: хотя митр. Платон «занялся своим трудом в преклонной старости, 68 лет, но запечатлел свое сочинение печатню могучего, юного таланта».

В порядке хронологической постепенности мы должны бы­ли бы говорить о церковной истории преосв. Иннокентия, но в историческом обзоре систематических работ по истории рус­ской церкви было бы несправедливо, в угоду только единству темы, не упомянуть о трудах киевского митрополита Евгения Болховитинова (1767—1837 г.), так много содействовавших успеху нашей науки именно в первое время ее развития, хотя они и не представляют собою цельной церковно-исторической системы. Евфимий (мирское имя Евгения) Болховитинов пре­дался исторической науке еще со школьной скамьи. Послан­ный в 1785 г., в качестве лучшего воспитанника Воронежской семинарии, в Московскую академию, он, вместе с некоторыми

16

 

 

другими студентами, по желанию митр. Платона, посещал Мо­сковский университет, чрез который вскоре сделался членом Новиковского товарищеского кружка. Отсюда его симпатии к русской литературе и истории. По возвращении в родную се­минарию, Евфимий Болховитинов преподает там русскую исто­рию и занимается разработкой местной старины. В 1800- г., уже вдовым протоиереем, он является в Петербург, неожиданно для себя (и неохотно) принимает монашество, делается префектом Александро-Невской академии и вскоре преподает здесь цер­ковную историю, привлекая студентов к разработке преимуще­ственно русской церковной истории, как видно из ряда напе­чатанных тогда диссертаций. И впоследствии, на всех местах своей епархиальной деятельности — в Новгороде, Вологде, Ка­луге, Пскове и Киеве, он является неутомимым собирателем всевозможных материалов для местной, главным образом цер­ковной, истории. Рядом учено-исторических работ ознаменовы­вал он каждое свое местопребывание, бескорыстно оставляя иногда систематически собранный материал в распоряжение будущих работников науки (как напр., в Воронеже и Вологде). В своей ученой деятельности митр. Евгений является харак­терным выразителем убеждения тогдашнего мецената истори­ческой науки, гр. Н. П. Румянцева, к приснопамятному кружку которого принадлежал наш иерарх, что еще не время было пи­сать нашу историю, пока не собраны и не приведены в изве­стность едва тронутые тогда (в нач. XIX в.) многочисленные материалы библиотек и архивов. Поэтому все труды Евгения по истории русской церкви запечатлены характером того «иерар­хического» направления, отдаленное начало которому было по­ложено еще 3. Копыстенским и затем А. Селлем; все они сво­дятся к тому, чтобы завершить наконец подготовительную, черновую работу для написания русской церковной истории: создать «историю российской иерархии», этот «компас исторический», по выражению Шлецера. С этого цент­рального труда, носящего именно такое название, и начи­нается ряд крупнейших работ ученого иерарха по истории рус­ской церкви, о которых мы и скажем несколько слов, не упо­миная о многочисленных его произведениях меньшего значения и объема, или чисто историко-литературного содержания.

«История российской иерархии» задумана и начата Евге­нием еще в петербургские годы (1800—1804 г.). Но широта намеченной программы и сложность занятий по должности ви­кария старорусского (1804—1805 г.) заставили его, по пере­езде в Новгород, поискать себе здесь помощника для этой работы. Таковым оказался энергичный префект. Новгородской семинарии, иером. Амвросий Орнатский, впоследствии (с 1819 года) грозный епископ пензенский. Его имя стоит и в заглавии сочинения, как имя автора. Но, как по собственному призна­нию Евгения («Др. и Нов. Росс.» 1880 г., т. XVIII, стр. 355), так и по заключениям специального исследователя его трудов (Полетаев, стр. 82—86), ему (Евгению) принадлежит по-

17

 

 

­ловина труда и даже более, если не забывать цену инициативы и общей редакции. «История российской иерархии», изданная (М. 1807—1815 г.) в шести томах и семи книгах (VI том со­ставляют две книги), распадается на две неравных части. Первая вся вмещается в первом томе и содержит в соб­ственном смысле историко-иерархические сведения (о епархи­ях, митрополитах, патриархах, Св. Синоде) и кроме того — о соборах, о святых и духовных школах. Вторая часть за­полняет собою остальные томы и содержит сначала общее введение в историю русских монастырей, а затем частные све­дения о них по алфавитному порядку. Таким образом «Исто­рия российской иерархии» дает даже более, чем обещает ее заглавие. Это разнообразие предметов содержания «Истории Российской Иерархии» объясняется ее происхождением из вы­шеупомянутого труда Никодима Селля, перевод которого, с солидными поправками и дополнениями, она представляет, как видно из многих писем митр. Евгения и из заглавия рукопис­ного ее оригинала. Последний сохранился среди рукописей московской синодальной типографии (№ 405), где в свое вре­мя печаталась «История Росс. Иерархии»; его заглавие такое: «Опыт повествования о росс, иерархии, сочиненный на латин­ском языке Н. Селлем, монахом Александро-Невского монасты­ря, а ныне с подлинной рукописи переведенный, справленный с летописями и др. рукописями, расположенный по внешнему порядку иерархии российской, во многом дополненный и дове­денный до настоящего времени». Богатое содержание этого творения, в свое время имевшего громадное значение в нашей науке, еще и до наших дней не исчерпано вполне новейшими изданиями и литературой по предмету русской церковной истории.

Другой, замечательный для нас по богатству и важности своего содержания, труд митр. Евгения: — его «Описание Кие­во-Софийского собора и история киевской иерархии» (Киев, 1825 г.). Здесь ученая история Софийского собора предва­ряется двумя этюдами из начальной истории христианства на Руси, а за ними следует ряд обстоятельных биографий всех киевских митрополитов с широким изложением современных им церковных событий, так что в результате получается как бы цельный исторический очерк жизни русской церкви за древ­ний период, а западнорусской церкви даже и до последнего времени. Вторая половина книги занята «прибавлением» или текстами множества документов, относящихся к ее предмету и в большинстве впервые обнародованных автором. Как бы дополнением к «Истории киевской иерархии» служит вслед за нею вышедшее в 1826 г. историческое «Описание Киево-Пе­черской Лавры» м. Евгения, также «с присовокуплением разных грамот и выписок, объясняющих оное».

Славу митр. Евгения в истории русской литературы состав­ляют два его словаря: «Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чи -

18

 

 

на греко-российской церкви» (Т. I—II, СПБ, 1818 г. и изд. 2-е, исправл. и умнож. СПБ, 1827 г.) и «Словарь русских светских писателей, соотечественников и чужестран­цев, писавших в России» (т. I—II, М., 1845 г.). Для нас инте­ресен, конечно, первый из них, по многим пунктам навсегда остающийся первоисточником для биографических и историко- литературных справок о деятелях русской церкви, древних и новых.

Оставив нам столь обширное ученое наследие, митр. Ев­гений, однако, всю жизнь не собрался написаны цельного очер­ка истории русской церкви. Его «История славено-русской церкви от начала оные до наших времен» доведена только до конца XI в и в печати не по­являлась (хранится в Киево-Софийской соборной библиотеке, № 158; I часть, введение, есть и в библиотеке СПБ Духовной Академии ркп. № 254). Объясняли это явление складом ума митр. Евгения, ума «регистратурного» но выражению преосв. Иннокентия (Борисова). «Это был один из величайших соби­рателей, которые когда-либо существовали», говорил о Евгении М. П. Погодин, «это был русский Миллер. Это был какой-то статистик истории. Он, кажется, даже не жалел, если где чего ему не доставало в истории; для него было это как будто все равно. Что есть — хорошо, а чего нет, нечего о том и думать. Никаких рассуждений, заключений». А крепкий на слово ар­хиепископ Филарет в «Обзоре русской духовной литературы» прямо отрицает у Евгения способность «систематического взгляда на явления истории» и кончает свою характеристику его работ следующим образом: «в митр. Евгение, сколько изум­ляет собою обширность сведений его, столько же поражает бездействие размышляющей силы, часто и резко высказываю­щееся».

Второй после труда митр. Платона обобщительной рабо­той по истории русской церкви может считаться «Начер­тание церковной истории от библейских вре­мен до XVIII в.» (т. I—II, СПБ, 1817 г.) Иннокентия (Смир­нова), скончавшегося в сане епископа пензенского (†1819 г.). «Начертание» представляет собой результат его преподава­тельских чтений I курсу СПБ Духовной Академии (1812— 1814 г.), когда русская церковная история излагалась совмест­но с общей; поэтому до нее очередь доходит здесь только во втором отделении или томе. В этом произведении мы видим уже попытку вывести материал нашей науки из сырого состоя­ния летописного распорядка, отыскать в изучаемых фактах об­щий смысл и, сообразно с этим, установить связь между со­бытиями. Но хорошо усвоенные ученым автором схоластиче­ские приемы писания сослужили, ему в данном случае плохую службу. Начертание вышло прекрасным образцом того, как не следует, писать историю. Его деления и группировка фактов представляют какую-то безжалостную вивисекцию живых и цельных явлений истории. Прежде всего автор усвоил дурной

19

 

 

пример некоторых старых западных историков излагать историю по отдельным векам, с якобы особой, индивидуальной их ха­рактеристикой, на самом деле до курьезности внешней и ис­кусственной 1). Но еще большую искусственность и дробность он ввел в распределение материалов по строго однообразным для каждого века предметным: рубрикам. Здесь окончательно ставится крест над внутренним единством отдельных событий с одной стороны, и над их качественным разнообразием с дру­гой. Анатомический нож схоластики делит целостные факты на мелкие частицы, которые затем и собираются в самые неожи­данные по пестроте и разнородности составных элементов бу­кеты под заголовкам: «Пособия успехам церкви», «Содействие Промысла», «Бедствия церкви», «Состояние учения», «Учение», «Иерархия», «Достопамятные лица», «Ереси и расколы». Что из этого получается, можно проследить хотя бы на примере XVII века. В отделе «что способствовало успехам российской церкви» (гл. I), без слова о смутном времени, прямо сообщает­ся об изгнании из Москвы поляков усилиями Минина, Пожар­ского, патриарха Гермогена и Троицких героев, и только не­посредственно следующий затем абзац «О путях Промысла», наперекор естественному порядку событий, кратко сообщает о появлении первого самозванца. Далее, глава (II) о «бедствиях церкви» говорит о самозванцах же подробнее, но в особой опять рубрике — о «Предании Москвы полякам», хотя ранее уже был рассказ об освобождении Москвы. В главе (III) о «со­стоянии учения» отдельный § трактует «Об исправлении книг», но в следующей главе (IV) «О богослужении» речь неизбежно сводится к тому же. В дальнейшей главе (V) «Об иерархии» опять выступает на сцену история книжных исправлений. Ка­жется довольно повторений и непоследовательностей. Все-таки автор в главе (VI) о «Достопамятных лицах» еще раз препод­носит нам запоздалые сведения о патриархах Гермогене, Фи­ларете, Никоне и их заслугах. Десять раз заводя речь о книж­ных исправлениях, он, однако, ухитрился сохранить историю происхождения раскола до последней (VII) главы своего по­вествования. И так повсюду: «учение» и «ереси» разделяются, а благочестивые князья, примерные пастыри, затмения и зем­летрясения соединяются вместе под именем «пособий церкви», т. е. разделяется неразделимое и совмещается несовместимое.

Не украшается описанный труд и критичностью в отно­шении к своим источникам, свидетельством чего являются,

1) Например: век четвертый на десять на Западе ослабевающий во власти, богатый нищенствующими (mendi­cantibus) и виклефитский; на Востоке колеблемый латинянами и ма­гометанами; на Севере возмогающий к низложению татарского ига; век пятый н а д е с я т ь, предприимчивый, на Западе со­борный и Гуситский, на Востоке порабощаемый турками, в России освобождающийся от татарского порабощения; век седьмый на десять на Западе покоряющийся разуму вместо откровения, квакерский и пиетистский; на Севере борющийся с самозванцами и раскольниками, но и укрепляющийся во внешнем благоденствии» и т. п.

20

 

 

напр., обильные заимствования из Степенной Книги и Никонов­ской летописи, репутация которых и тогда уже стояла доволь­но невысоко. Оттого можно встретить в книге немало фактов сомнительных и невероятных. Внутренняя история церкви здесь почти совсем отсутствует. Слог книги крайне сжатый, темный, отменно тяжелый.

Может быть некоторые свойства «Начертания» определя­лись указаниями сверху. Комиссией Духовных Училищ в то время изданы были в руководство академическим преподава­телям правила, которыми вменялось в обязанность не допу­скать при изложении истории: «а) усиленного критицизма, ко­торый оружием односторонней логики покушается разрушить исторические памятники, б) произвольного систематизма, ко­торый воображает народ и его историю невольным развитием какой-нибудь роковой для него идеи, и в) неосмотрительного политического направления. Излагая события просто, кратко, верно, с чистыми первоначальными источниками сведений, пре­подаватель должен обращать особенное внимание в истории на черты нравственные, на следы Провидения Божия в происше­ствиях общественных и приключениях частных, на связь и по­следовательность в судьбах народов нравственного улучшения и благоденствия, или напротив, нравственного повреждения и упадка благосостояния». В параллель с этим шла и строгость цензуры, на которую так часто жаловался митр. Евгений при выпуске своих безобидных исторических работ.

Мы несколько подробно остановились на характеристике «Начертания», игравшего слишком небольшую роль в развитии нашей науки, потому, что оно имело свою продолжительную историю в духовной школе, т. к. до 60-х годов было обяза­тельной классной книгой в семинариях и долгое время (до 40-х годов); связывало руки и академическим наставникам.

Следующая по времени система истории русской церкви, доведенная до учреждения в России патриаршества, принадле­жит перу немецкого профессора Филиппа Штраля, долго жившего в России, откуда он уехал после 1812 года. Откликаясь на призыв Шлецера, он издал в Галле в 1827 году «Beyträge zur russischen Kirchengeschichte», где система­тически собрал и обозрел источники для русской церковной истории, сделал хронологический перечень событий ее до 1825 года включительно, изложил историю русских лжеучений и сект и дал хронологическую таблицу русских митрополитов и патриархов параллельно с князьями и царями. В 1830 г. в Галле же, вышла его: «Geschichte der russischen Kirche» I-r Th. В перечне литературы предмета, данном в предисловии, автор указывает очень много иностранных сочинений о России, но из содержания его книги открывается, что он полной рукой черпал, главным образом, из русских летописей и историков — Амвросия (История рос. иерархи), Татищева, Щербатова, Ка­рамзина. Последним двум он всецело подчиняется и в своих общих воззрениях на развитие русской истории. У Шлецера

21

 

 

Штраль заимствует взгляд на достоинство киевского летопис­ного свода, каждую строку которого он приписывает Нестору и принимает с благоговением, постоянно титулуя летописца «ehrwürdige Nestor». Свой рассказ проф. Штраль, подобно митрополиту Платону, ведет по княжениям и царствованиям русских государей, так что в трудах этих двух ученых история русской церкви находится как бы только еще в процессе сво­его выделения из области истории гражданской. Но принцип деления на периоды у Штраля иерархический. Поэтому он вре­мя от 988 по 1588 г. считает за один период жизни русской церкви, когда глава ее — митрополит находился в зависимости от КП патриарха; от 1588 до 1702 г. — второй период, неза­висимости; от 1702 до 1721 г. — третий, и от 1721 — четвер­тый. Излагая главную нить церковных событий хронологически, он в последующих, более кратких отделах, обозревает уже по предметной системе: канонические права и взаимоотношения духовных лиц (II Abschnitt), имущественное положение церк­ви (III), церковное право и дисциплину (IV), церковное веро­учение (V) и монастыри (VI). В этом произведении немца-католика обращает на себя внимание примерное беспристрастие в передаче и освящении фактов истории чужой ему церкви; здесь выдержан даже иератический тон на­ших древних источников. При этом качестве, в связи с обстоятельностью изложения и наличностью научного аппарата, труд Штраля был несомненно полезным пособием для его русских продолжателей, хотя ближайший из них, архиепископ Филарет, не цитирует его в своей «Истории».

У Филарета, впрочем, был еще один незначительный пред­шественник. B 1838 г. издал свою необширную «Историю российской церкви» (СПБ), доведенную до учрежде­ния Св. Синода, известный и другими своими работами по ду­ховной литературе, А. Н. Муравьев. Изложенная в первобытном хронологическом порядке, приспособительно к преемству рус­ских митрополитов и патриархов, «История» Муравьева их биографиями почти и ограничивается, суживая таким образом содержание церковной истории до minimum-a. Между тем даже митр. Платон в свой хронологический список событий заносит часто факты, характерные и для внутренних сторон церковной жизни. Следовательно, книжка Муравьева в неко­торых отношениях делает положительно шаг назад даже по сравнению с значительно старшей ее «Историей» московского митрополита. А. Н. Муравьев славился своим «высоким» в. Карамзинском духе стилем. Этот всегда приподнятый, панегири­ческий тон его изложения только усугубляет его частые грехи против указанного еще митр. Платоном «любезного и привле­кательного истории свойства: — истины и беспристрастия». Однако, благодаря стараниям автора, она переведена была на языки — английский (1842), немецкий (1857), новогреческий (1851) *), и в России выдержала три издания (1838, 1840 и

*) Изд. по-греч. без имени автора. Афины. Перев. Ф. Валлиана.

22

 

 

1845 г.). Благодаря этим переводам очень многие иностранцы знали до недавнего времени историю русской церкви только по Муравьеву.

* * *

Настоящую ученую историю русской церкви мы имеем со времени выхода в свет «Истории русской-церкви» архиеп. Филарета. Т. I-V 1-е изд., Рига, Москва, 1847—1848 г. Начало своим занятиям по этому предмету Филарет Гумилев­ский положил еще в 1830 году, когда непосредственно по окон­чании курса Московской Духовной Академии и принятии мо­нашества, он был оставлен при академии бакалавром по ка­федре церковной истории. Как преподаватель, Филарет не любил стеснять себя обязательным, в то время учебником, ревностно трудился над своими лекциями и, видимо, наибольшую часть научных симпатий уделял отечественной истории, так что за­разил любовью к ней своего талантливого ученика А. В. Горско­го, который через три года занял его место по кафедре. Филарет был переведен с церковной истории, по воле моск. митрополита, на богословие, затем был назначен инспектором (1833 г.), и, на­конец, ректором академии (1835 г.), но не покидал своих за­нятий прежним предметом. Горский жил в его квартире; по­стоянная близость поддерживала единство их научных увлече­ний. С началом издания при Московской Академии журнала (1843 г.) «Прибавления к Творениям Свв. Отцев», А. В. Гор­ский напечатал в нем ряд прекрасных монографий по древней русской церковной истории. Между тем Филарет, переведенный в 1841 г. на рижскую кафедру, напечатав в отрывках очень немногое, созидал цельный труд по истории русской церкви, который и намеревался выпустить зараз в полном его объеме. Ближайшим поводом к скорейшему изданию этого труда послу­жило, как кажется, появление первых работ нового великана нашей науки, о. архимандрита Макария, начавшего печатать в «Христианском Чтении» с 1845 г. «Очерки из истории, христи­анства в России до св. Владимира». Как бы загораживая до­рогу смелому молодому исследователю 1), преосвященный Фи­ларет в 1848 г. оканчивает и сдает в цензуру свою историю. В 1847 г. в Риге выходит прямо IV том., а в Москве III; на следующий год в Москве же появляются и остальные три то­ма, I, II, и V.

История Филарета встречена была всеобщим сочувствием и похвалами печати. Богатство научных материалов, впервые привлеченных в таком изобилии с специальной целью освеще­ния исторической жизни русской церкви, возбуждало у совре-

[1]) Преосв. Филарет нашел себе б лице Макария неожиданного конкурента на лавры церковного историка и обыкновенно очень неблагосклонно отзывался о его произведениях; называл Макария «скорым в делах, но мало основательным»; статьи его признавал «бестолковыми»; видел в них «пустые догадки и бестолковое мно­гословие». (Труды Киев. Дух. Академии 1895 г. ч. II, с. 118 и ч. III, с. 84).

23

 

 

менных рецензентов чувства почтительного уважения пред ка­питальным трудом рижского епископа. В первый раз здесь история русской церкви представлялась в стройном делении по периодам и предметам. Общеизвестная периодизация в на­шей науке ведет свое начало от Филарета. В пяти томах у него вмещается пять периодов русской церковной жизни: I— до на­шествия монголов, II — до разделения митрополии, III — до уч­реждения патриаршества, IV — патриарший и V—синодального управления до 1825 г. Последний период был исключительной новостью для своего времени, и инициатору его разработки при­шлось выслушать замечание Св. Синода, находившего неудоб­ным обличать высшее духовное правительство, хотя бы и преж­него времени, в протестантстве. Историк отвечал на это, что он с сыновней почтительностью принимает указания и поста­рается исправить их во втором издании книги, каковое и яви­лось в 1859 г., пролежав в цензуре 10 лет. Этот V том, напи­санный в ту пору, когда материалы для синодальной эпохи были известны еще в незначительном, количестве, а условия времени не позволяли говорить многого, конечно, не мог быть всесторонне полным. Так, в нем нет никакой истории самого главного церковно-правительственного учреждения — Св. Си­нода 1), совершенно умолчано о масонстве, о мистицизме Александровского времени, о библейском обществе и связанных с ним делах и событиях, слишком мало говорится об имущест­венных правах церкви и жизни духовенства и т. п.  Но при всем этом автор привлек для своей цели массу сведений и мелких подробностей, отчасти из рукописных источников, а более все­го из обширного круга известных ему исторических пособий, и из них, с обычной ему скупостью на слова и деловитостью, составил столь обстоятельные повествования по отдельным во­просам (о миссионерстве, о зап. русск. церкви; о сектах, о подвижниках), что их, как свое неизбежное пособие, отражают в себе и все последующие курсы истории синодального пе­риода.

Характеризуя труд архиеп. Филарета в целом, мы обязаны однако, с нашей теперешней точки зрения, указать и его те­невые стороны. Прежде всего, в самом раскрытии историче­ского процесса жизни русской церкви и его отдельных сторон в труде преосвященного автора замечается преобладание офи­циальной точки зрения, смотрящей на историю, главным обра­зом, со стороны правительственных перемен и действий отдель­ных выдающихся личностей. Слабо раскрыты отделы о рели­гиозно-нравственном состоянии церковного общества, вследствие чего, напр., все расколы и ереси нередко представляются

[1])         О самом его учреждении автор должен был выразиться так: «В 1820 г. собран был собор пастырей церкви русской. Под предсе­дательством самого царя, собор рассуждал о высшем духовном пра­вительстве. Признано было полезным поручить управление церковью, вместо патриарха, постоянному собору пастырей» (т. V. Изд. 5-е 1888 г.). Иными словами, цензурные условия вынуждали автора на­печатать эту заведомую неправду.

24

 

 

какими-то случайностями, совне превзошедшими явлениями, возникшими в невежественных массах под влиянием злонаме­ренных обольстителей. Впрочем, иной постановки дела трудно было бы и ожидать от историка того времени, когда пред ним стоял еще никем не развенчанный образец «Истории го­сударства российского» Карамзина, истории чисто политической, а история внутренней жизни народной только еще предносилась некоторым, как недостигнутый идеал (Поле­вой, «История русского народа»), В приемах уяснения отдель­ных событий в преосвященном Филарете иногда сказывается воспитанник формальной богословской школы, который взамен настоящего анализа конкретных фактов довольствуется априор­ными рассуждениями общего характера. (См., напр., т. II5, с. 154: о прекращении княжеских усобиц; с. 52: о средствах к просвещению; и т. п.). Неудивительно, что в таких рассужде­ниях он подчас и запутывается. Так, напр., с одной стороны ав­тор считает монгольское иго мерой Провидения, «врачующей нравственные болезни русского народа» (II5, с. 153), а с дру­гой — трактует об усилении в русском обществе пороков под влиянием монголов (II5, с. 155; III5, 212, 220—221). От схола­стики пострадала и внешняя сторона работы. У преосвящен­ного Филарета все стороны церковной жизни в каждом периоде рассматриваются особо, по однообразным предметным отделам. Но такое стремление к внешней систематизации исторического материала переходит у него должную меру (хотя и не до тех крайностей, как у Иннокентия) и вредит цельности историче­ских картин. Так, напр., благодаря строго предметному плану работы, с одной стороны деятельность отдельных патриархов (т. IV) совершенно разрывается на несколько частиц и теряет свою индивидуальную физиономию, а с другой — в одном от­деле «церковного управления» (т. IV), как-то анахронистически соединяются вместе: история церковного управления при па­триархе Иове и Гермогене с Приказами патр. Филарета и даже с Монастырским Приказом, времен Петра Великого.

Отличительные свойства преосв. Филарета, как писателя, общие всем его печатным трудам — краткость, субъективность и резкость в выражениях характеризуют собой и его историю. Он не скрывает от читателей своих симпатий и антипатий, на­пример, при изображении поведения Ивана Грозного (III5, с. 222, 224—226), борьбы Феофана Прокоповича против Феофилакта Лопатинского (V5, с. 89—98), при описании бироновщины (с. 191—196), при характеристике известных гражданских истори­ков, Татищива и Карамзина, и т. д. 1). Вообще все изложение в

         [1])  «Почтенный историограф Карамзин», говорит Филарет в пре­дисловии к I изд. I тома, «написавший такую прекрасную картину минувшей судьбы России, в первых томах своей истории нередко делает странные отзывы о церковных событиях. Отчего это? От то­го, что, незадолго Пред тем возвратясь из Парижа, он еще не осво­бодился от злокачественного воздуха Палерояля. В последних томах истории он уже не тот».

«Петр Великий отечески наказывал Татищева за вольнодумство,

25

 

 

истории архиеп. Филарета, согласно выраженному в предисловии намерению 2), столь отчетливо запечатлено субъективным на­строением автора в духе строгого православия, что она оказа­лась пригодной и для практических целей назидательного чте­ния. Поэтому, не в пример прочим ученым историям русской церкви, Филаретова история долго не переставала выходить все в новых изданиях (без перемен). Последнее, 6-ое издание появи­лось в СПБ в 1894 г. Распространенность истории Филарета объясняется и компактностью ее, удобной для читателя и по­купателя.

Одновременно с Филаретом выступил на поприще научной разработки истории русской церкви младший его современник, впоследствии митрополит Московский Макарий. Макарий Булгаков воспитанник Киевской академии, выпуска 1841 года. В качестве курсового сочинения он представил Историю своей Академии (напечатана в 1843 г. в СПБ) и, по принятии монаше­ства, немедленно был оставлен бакалавром по вновь открывав­шейся кафедре русской церковной и гражданской истории (рус. гражд. история до 1841 г. была групповым предметом, а рус. церк. история соединялась с общей церковной историей). С осени 1841 г. иером. Макарий уже начал свои чтения, пространно из­лагая сведения о христианстве на территории теперешнего рус­ского государства до св. кн. Владимира и более кратко обозре­вая собственно историю русской церкви до 1588 г. Через год он был переведен на богословие в Петербургскую Академию, где вскоре на страницах «Христианского Чтения» стали появ­ляться результаты его годичной киевской работы. Так, здесь напечаталась в виде отдельных статей в течение 1845—46 гг. и затем вышла отдельной книгой «История христиан­ства в России до равноап. кн. Владимира, как введение в историю русской церкви» (СПБ, 1846 г.). Архимандрита Макария хвалили, как историка, еще за его первое печатное произведение — «Историю Киев­ской Дух. Академии», а с выходом настоящего «Введения в историю русской церкви», он сразу встал в ряд первоклассных работников русской науки. М. П. Погодин аттестовал «Введе­ние», как «сочинение ученое, европейское, служащее новым блистательным доказательством нашей зрелости». Не столь по­хвально отзывался о «Введении» Э. Э. Куник, тогда еще адъ-

 умно приговаривая: не соблазняй верующих честных душ... не на то старались тебя выучить, чтобы ты был врагом общества и церкви. Однако, или урок был не довольно выразителен, или ученик был туп. Татищев в своей истории нередко смотрит на церковь иностранцем». В последующих изданиях своей истории преосв. Филарет, по советам многих рецензентов, опустил эту выходку, тем более, что и факти­чески она в первой своей части оказывалась не совсем точной, т. к. из Парижа Карамзин возвратился в 1790 г., а историю начал писать с 1803 года.

       2)  «Историк церкви преимущественно должен быть верен прав­де, и для сего он должен быть искренним христианином. Без христи­анского благочестия историк — иностранец в Христовой церкви» (I (5), с. XI).

26

 

 

­юнкт академии наук, куда оно было представлено на премию. Но наиболее отрицательно отнесся к труду Макария архиеп. Филарет. Против некоторых положений Макария он даже по­лемизировал печатно («Чт. об. ист. и др. росс.», 1846 г., № 4). Во введении к своей истории (по изд. I и II) Филарет лакони­чески называл книгу Макария «многоречивою», а в письме к А. В. Горскому выражался так: «Петербургские рецензенты не­довольны мною особенно за изображение бояр Никонова вре­мени. Пусть о. Макарий забавляет их водянистыми рассказами без мысли и силы, и пустыми догадками о проповеди ап. Андрея славянам». В данном случае преосв. Филарет, сам отрицательно относившийся к сказанию об ап. Андрее, нападал действитель­но на слабое место в труде Макария, который представляет собой блестящую и последнюю попытку отстоять дорогую тра­дицию при помощи устарелого арсенала голословных ссылок на византийцев без всякой проверки, их исторической ценно­сти. Кроме того книга Макария является до некоторой степени и «многоречивою», потому что в поисках за непрерывной исто­рией христианства после времен апостольских по всему побе­режью Черного моря, она увлекается повествованием об отда­ленных от древней Руси территориях Грузии и Армении. Под влиянием главной своей тенденции, она грешит и против исто­рической этнографии, находя славян и даже русских там, где не совсем позволяли это и современные ей научные данные. Тот же недостаток скепсиса, или точнее апологетическая тен­денциозность с неизбежными натяжками в доказательства, ха­рактеризуют собой и вторую половину книги, посвященную истории христианства собственно в государстве русском до кре­щения кн. Владимира включительно 1). Несмотря на все это, «Введение» преосв. Макария и сейчас еще служит полезным сборником указаний и материалов по затронутым в нем во­просам.

В 1847 г., по выходе в свет некоторых томов истории Фи­ларета, архим. Макарий, также в свою очередь не преклоняв­шийся пред ее учеными достоинствами, решил продолжать пе­чатание в «Христианском Чтении» своих киевских лекций 2). Действительно, в трех книжках академического журнала был

     [1])  Излишняя апологетическая ревность в ущерб убедительности в исследованиях Макария, не теперь только, а и в 40-х годах чув­ствовалась сведущими людьми очень сильно. Так, А. В. Горский на просьбы М. П. Погодина — написать разбор книги Макария, отве­чал: «Для себя я занимаюсь разбором, как могу и сколько могу; го­тов сообщить Вам свои замечания. Но положение дел наших цер­ковных и мое личное положение не позволяют говорить печатно, что по совести ученый может и должен сказать в своем кабинете». С. Смирнов. А. В. Горский. Троиц. Лав. 1901, с. 29.

  2) В письме к преосвященному Иннокентию Борисову от 28 ян­варя 1847 г. он замечает: «Смотря на такия качества истории преосв. Филарета, я не устыдился начать с нынешней книжки «Христ. Чте­ния» печатание своих кратких и бедных записок по русской церков­ной истории, которые набросал еще в Киеве, в первый год моего бакалаврства, поисправивши лишь кое-что».

27

 

 

помещен его «Очерк истории русской церкви (в период до-татарский», в отдельном издании (СПБ, 1847 г.), носящий загла­вие: «Взгляд на историю русской церкви до нашествия татар». Но это еще не было началом «Истории русской церкви» преосв. Макария. В масштабе, пропорциональном его обширному «Вве­дению», он начал обозревать тот же до-монгольский период только с 1853 по 1857 г. в статьях «Христ. Чтения», составив­ших три первых тома «Истории русской церкви» (СПБ, 1857 г.). После некоторого промежутка, преосв. Макарий, будучи уже на харьковской кафедре, в 1866 году выпустил IV и V томы, и затем, через краткие сроки в 4, 3, 2, 1 год, он дарил люби­телей русской науки все возраставшими в своем объеме и до­стоинствах томами «истории» вплоть до года своей кончины (1882): так что последний XII том, прерывающийся на истории Большого Московского Собора 1668 г., издан уже по смерти автора (СПБ, 1883 г.) его братом, протоиереем СПБ Казан­ского собора, Александром Булгаковым. Первые три тома и том вводный были переизданы в исправленном виде еще самим Макарием, в Харькове, в 1868 г. Имеется и новое издание «Исто­рии» пр. Макария в 12 томах (без Введения), выходившее в СПБ с 1881 по 1900 г.

Выдающееся достоинство монументального творения митр. Макария — это его пока еще не превзойденная фактическая полнота, благодаря которой оно представляет для историков русской церкви такую же сокровищницу специального знания, какой является история С. М. Соловьева для общей истории России. Фактическая полнота соединяется и с новизной пущен­ных в ученый оборот материалов, особенно в изложении древ­него периода. Преосв. Макарий, как известно, сам открыл много памятников древней письменности и содействовал уяснению их литературной истории в своих статьях, помещавшихся преиму­щественно в академических «Известиях». Как редкий знаток наших рукописных сокровищ, он собрал в своем труде для це­лей церковной истории весь этот, известный ему, материал, со­общив много новых текстов в объемистых приложениях к то­мам первой половины своей истории и сделав множество цен­ных указаний в своих обстоятельных примечаниях. Оттого, быть может в этих томах автор, обремененный массой неизученных, сырых документов, часто дает нам вместо мотивированных исто­рических картин только систематически подобранные материалы, даже не всегда проведенные через горнило строгой кри­тики. Оперируя здесь над множеством разровненных фактиче­ских данных, он невольно увлекается их детальной группиров­кой и впадает в схоластический грех столь неблагоприятных для истории внешних делений и подразделений. Поэтому пер­вые тома истории митр. Макария, оставаясь еще и теперь дра­гоценными по своему фактическому содержанию, с постепен­ным ростом русской науки, конечно, утратили большую долю своего значения. Но, если в первых своих томах митр. Макарий является для настоящего времени не столько критиком, сколь­-

28

 

 

ко собирателем исторических материалов, то в томах дальней­ших он зарекомендовал себя талантом истого историка, под пе­ром которого разнородные и разноязычные документы слива­ются в живую картину прошлой жизни, передаваемую замеча­тельно простым и легким литературным языком. Привычку к схоластической дробности преосвященный автор покидает со­вершенно и разрозненное сводит воедино (здесь уже нет ша­блонных отделов — «иерархия и паства»; «церковное право», «богослужение» и т. п.). Недостатки начальных томов — за­метная некритичность, то апологетический, то полемический тон, объясняемые духом времени, уступают здесь место бес­пристрастию историка, для которого служебные цели раскры­ваемых им событий прошлого не имеют интереса. Поэтому, напр., насколько часто преосв. Макарий делает полемические замечания против раскола при раскрытии церковно-археологических отделов своей Истории в первых томах, настолько же бесстрастно пишет он историю возникновения его в своем по­следнем томе. Итак, во второй и большей своей половине «История» митр. Макария по всей справедливости доныне за­нимает в науке первенствующее положение труда, еще никем в целом не превзойденного.

В основу деления истории русской церкви на периоды пре­освященный автор полагает единую идею, которой, по его вы­ражению, «проникаются и связуются в одно стройное целое» все отдельные моменты этой истории, именно — идею отноше­ний русской церкви к церкви восточной и, главным образом, идею внешних ее отношений к КПльскому патриархату. Отсю­да им намечаются три периода истории русской церкви: период совершенной зависимости последней от КПльского патриарха (988—1240 г., период греческий), период постепенного пере­хода ее от этой зависимости к самостоятельности (1240—1589 г. период греко-русский), и — ее самостоятельности (1589— 1867 г., период русский). Такое начало деления истории рус­ской церкви, имея все преимущества единства и чисто-церков­ного характера, привело, однако, к тому, что первый период у митр. Макария распался в изложении на три отдела (отдел и т. I: от первого митрополита до избрания митр. Илариона, 988—1051 г.; отдел и т. II: от митр. Илариона до избрания Климента Смолятича, 1051—1147 г.; отдел и т. III: от Климента Смолятича до 1240 г.), в ущерб цельности представления об этом несомненно однородном периоде, а в последнем периоде объединились два весьма разнородных отдела русской церков­ной жизни: патриарший и синодальный (I с 1589—1700, и II с 1700—1867 г.). Второй период у митр. Макария подразделен по примеру арх. Филарета. Секрет не совсем удачного резуль­тата данной общей периодизации кроется в односторонности принципа, положенного в ее основу. Принцип отыскан был, правда, чисто церковный, но недостаточно всеобъемлющий, чтобы не сказать узкий. Нельзя забывать, что и вся сумма внешних для церкви факторов исторического развития русского

29

 

 

народа (перенесение политических центров, эволюция государ­ственной власти и т. п.) также являются неизбежным опреде­лителем ее судеб и что, только не упуская из виду этого об­стоятельства, можно открыть начало разделения истории рус­ской церкви, не страдающее недостатками формальной узости и противоречия реальной исторической действительности.

В 1871 году вышло первое издание «Руководства к русской церковной истории» проф. П. В. Знамен­ского, которое впоследствии несколько раз переиздавалось с исправлениями и дополнениями в смысле расширения его хро­нологических границ. Первое издание оканчивалось царство­ванием императрицы Елизаветы. По напечатании в «Православ­ном Собеседнике» за 1875 г. своих живописных «Чтений из истории русской церкви за время царствования Екатерины II», автор поместил их, в сокращении и с добавлениями по неза­тронутым в них вопросам, в следующем издании «Руковод­ства» (Казань 1876 г.), законченном царствованием императо­ра Павла. «Чтениями из истории русской церкви за время цар­ствования Александра I» (Казань 1885 г.) обогатились даль­нейшие издания «Руководства» (1886-1888 гг.). «Руководство» проф. П. В. Знаменского без сомнения должно занять место в ряду самостоятельных церковно-исторических систем и по своему плану, и по подбору фактов и по искусству построения. Правда, автор излагает здесь историю догматически: без ци­тации и ученой критики, предлагает читателю уже свою бе­ловую работу, не показывая черновой, но во всем его изложе­нии обнаруживается солидное знание первоисточников, из ко­торых им самостоятельно извлечено множество ценных фактов, обставленных многозначительными замечаниями и меткими ха­рактеристиками, проливающими свет на характер целых эпох. Прекрасны, например, его краткие, но содержательные харак­теристики: религиозного состояния русского народа вскоре пос­ле крещения (изд. 1876 г., стр. 11-13), общественного значе­ния в древности храма (стр. 32-34), отношения между цер­ковью и государством в XIVV вв. (стр. 74-75) и множество других. Очень выразительно изложены характерный в русской истории XVI век, смутное время, история патр. Никона, рефор­мы Петра Великого и т. д. Одним словом, опытное перо про­фессора, так умело владеющего во всех своих трудах искус­ством исторического построения 1), в равной мере сказывается и здесь. Оттого его «Руководство» представляет собой наилуч­шую у нас по данному предмету «книгу для чтения», тем более ценную, что подобных «книг для чтения» вообще пока еще слишком мало в нашей научно-богословской литературе. К отличительным достоинствам содержания «Руководства» отно­сится и то, что оно отводит менее, чем это делалось до него, места рассказу о внешних событиях, а с большой подробно-

1)  Он не археолог, не критик документов, не аналитик, а синте­тик, живописатель, и почти все его монографии, поэтому относятся к синодальному периоду, к эпохе обильных и достоверных материалов.

30

 

 

стью и с большим вниманием изображает внутреннюю жизнь церкви, религиозно-нравственное настроение русского обще­ства. Вся книга написана в первых изданиях в виде очерков, характеризующих отдельные моменты русской церковной жиз­ни; поэтому деления ее довольно дробны (до 10 моментов), хотя очень естественны. В изданиях начиная с 1896 г. «Руко­водство» переделано в «Учебник» и расположено по программе Учебного Комитета 1).

Более полвека тому назад нашу науку обогатил своим замечательным произведением профессор Московской Дух. Академий, а с 1903 г. и академик Е. Е. Голубинский (†1912 г.). Это — его «История русской церкви», Т. I, 1-ая и 2-ая половины, период первый — киевский и домонгольский, Моск­ва, 1880—1881 г. Здесь, с его богатой эрудицией, профессор, обладающий выдающимся критическим талантом, смело подо­шел к первоначальной истории русской церкви и приложил к нему впервые приемы строгого историка. И вот, осторожно со­зидаемое до этих пор построение ее несомненно пострадало в своей цельности под ударами его критики, но, несомненно же и то, что ряд поднятых профессором вопросов принес редкую услугу исторической истине. Начало нашей истории, как это обстоит обычно и у всех народов, скрывается от нас под по­кровом легендарных и полулегендарных сказаний. Самые по­ложительные известия об этом времени не настолько надежны, ясны и обстоятельны, чтобы ими можно было спокойно поль­зоваться без предварительной тщательной ученой экзегезы. Вот на этом то многотрудном поприще взвешивания на весах юве­лира всех деталей в известиях о нашей древнейшей истории и определения удельного веса их исторической достоверности и потрудился с честью знаменитый московский профессор. Ему мы обязаны блестящим анализом «сказания о посещении Руси ап. Андреем», известий о крещении — Аскольда и Дира, рус­ского князя в Суроже, св. Ольги, св. Владимира, о крещении различных концов Руси, о начале русской митрополии и т. д. — анализом многих отдельных документов (церковные уставы) и древних литературных памятников.

1) Сознательно опускаем без разбора, как популярные и совер­шенно некритичные: «Рассказы из истории русской церкви» М. Тол­стого (кн. I-IV, Москва издание 2-е, 1870 г.), явившиеся после них, «Рассказы из русской церковн. истории» А. Бахметевой (ч. I-II изд. 3-е, Москва 1898 г.), равно и компилятивный труд евангелического плетора L. Eoissard, LEglise de Russie t. I-II, Paris 1867. Во втором томе, своего сочинения автор, долго живший в России и проникнутый унижением к русской церкви, для наибольшего ознакомления с ней Запада, раскрывает ее историю, как сам признается (I, XI), на основании трудов Платона, Филарета, Макария и др. Сообразно с прак­тической целью своей работы, он пишет отдельными историческими очерками, изображающими известную сторону жизни русской церкви на пространстве всех веков ее существования. Такой прием при крат­кости изложения слишком обесцвечивает передаваемые события и исключает данное произведение из круга ценных для русских исто­рических пособий.

31

 

 

Но, помимо критики, в труде проф. Голубинского заме­чательна и выдающаяся творческая работа. Многое, что у его предшественников казалось странным, необъяснимым, загадоч­ным, здесь получило смысл и весьма естественное, весьма прав­доподобное объяснение. В виду скудости свидетельств летопи­сей и древних памятников о первоначальных временах русской церкви, то малое, что они дают, автор обсуждает с тщатель­ностью необыкновенной, причем истощает все возможные предположения и способы понимания всякой йоты и черты, проявляя редкую проницательность и силу анализа. К этим данным он подходит с целым арсеналом вопросов, и там, где у других сообщаются одни голые свидетельства, подобранные из документов, у него, благодаря полноте вопросных катего­рий (что? как? почему? для чего?), воскресает пред нами прош­лая жизнь в чертах живой конкретности, насколько, разуме­ется, это возможно при наличных научных средствах, которые обширная эрудиция профессора нашла возможным увеличить еще широким применением сравнительного метода. Материал для своих сравнений Е. Е. Голубинский заимствует, как из истории греческой и отчасти западных церквей, так и из позд­нейшей истории самой русской церкви. Путем такой ретро­спекции от позднейшего к раннейшему, он извлекает немало вероятных предположений, служащих к объяснению тех или других явлений церковной жизни до-монгольского периода. Только благодаря всем указанным приемам и могли быть соз­даны почти из ничего такие содержательные и оригинальные отделы, как — об епархиальном управлении, о приходах и приходском духовенстве, о средствах содержания духовен­ства, о начале монастырей, об архитектуре деревянных церк­вей, и т. п.

Новизна и оригинальность в освещении фактов, столь ха­рактерные для «Истории» Голубинского, являются плодом, как его редкой проникновенности, способной, напр., объяснить мо­тивы апостольского дела св. Владимира и развить мысль о неудавшейся попытке этого великого князя ввести на Руси на­стоящее просвещение, так и своеобразной постановки вопро­сов, которую он мотивирует обычно из существа самих изу­чаемых явлений: он обсуждает исторические явления при све­те общего, принципиального взгляда на дело, в дух которого и вводит читателя пред раскрытием каждого отдельного вопроса (напр., I1, 1, с. 223 и сл.). И именно благодаря научной широ­те и глубине этих-то общих воззрений автора на предметы, подлежащие его исследованию, его произведение и заключает в себе так много того света, при котором мы не только видим исторические факты, но и понимаем их, а это — цель истории.

Строго научная почва, на которой покоятся все общие рассуждения автора, гарантирует ему и то высокое достоин­ство беспристрастия, примером коего может служить хотя бы его отношение к вопросу о поставлении митрополитов из при­родных русских в до-монгольскую эпоху. Выражая мысль о

32

 

 

принципиальном праве русской церкви устроить свое управ­ление независимо от греков (I1, 1, с. 223), и даже предпола­гая изначальную автокефалию русской церкви (ibid. с. 229 и сл.), он, однако, не увлекается, как иные, этой патриотиче­ской идеей и, при изложении истории митр. Климента Смолятича, присоединяется к суду некоторых его современников, что такой порядок поставления митрополита был и неправилен, и неполезен (ibid. 268 и сл.), а господство у нас в период удель­ный митрополитов-греков признает положительным и великим благом (ibid. с. 277—283). На той же высоте беспристрастия ученый историк стоит и в случаях откровенной оценки исто­рических фактов (напр. I, 2, с. 527, 784), в которой он не мо­жет отказать себе, как человек необыкновенно живо заинте­ресованный предметом своего изучения. Вообще публицисти­ческий элемент, к соблазну некоторых, отличает это ученое произведение. Но, говорит профессор Малышевский, «отни­мать право публициста у историка было бы не только неспра­ведливо, но и прискорбно. Это значило бы подрывать значе­ние самой истории, призванной вести нас к самопознанию. Публицистика в историке роняет свою цену тогда, когда она выступает в нем... как предвзятое поучение... Совершенно ино­го рода публицистика нашего историка. Коренясь исходными мотивами в высших идеалах жизни, предносившихся мысли историка, она твердо опирается на научно определяемом отно­шении изображаемой прошлой жизни к этим идеалам и к со­временной действительности, составляющей наследие прошло­го. Так поставленная, она составляет несомненное достоинство в историке. Искренность, прямота, смелость, как черты любви к правде, к истине, возвышают это достоинство в нем».

Насколько нашему ученому дорога идейная сторона дела, внутренний смысл церковно-исторических явлений, настолько же усерден он и в разработке лежащих на продолжительном пути к этому деталей. В своей истории проф. Голубинский вы­ступает перед нами во всем достоинстве трудолюбивейшего работника науки, отдающего свой труд на суд науки лишь во всеоружии документально-фактического аппарата. Чтобы убе­диться в этом, достаточно взглянуть хотя бы на скрупулезно-критические приложения к различным отделам его Истории: тут мы найдем и целые исследования (I1, 1, с. 496 сл. 545, сл., I, 2, с. 251 сл., 626 сл.), и критически изданные тексты (I1, 1, с. 194 сл., 507 сл. I, 2, 417 сл., 657 сл.). От полноты его богатой эрудиции не одна крупица выпадает и на долю рус­ской истории вообще (см., напр., о черномор. руссах I1, с. 53—18; о норманнизме руссов — с. 48 сл.; о русс, мифоло­гии I2, с. 728 сл. и множество частных заметок, рассеянных в примечаниях).

Напечатанию этих двух увесистых половин I тома Истории проф. Голубинского морально и материально существенно со­действовал бывший тогда уже московским митрополитом наш знаменитый историк Макарий (Булгаков). Это великодушное

33

 

 

отношение к труду своего конкурента на первенство в той же специальности, украшающее благородный облик ученого иерар­ха, на всю жизнь сохранилось в благодарной памяти сурового и далекого от сентиментальности Е. Е. Голубинского. После па­мятного докторского диспута 1881 г., на котором защищал свой 1-й том Е. Е. Голубинский, а блестящим оппонентом ему был В. О. Ключевский, в творческой психологии Голубинского на­ступил род катастрофы. После прискорбного политического безумия: — цареубийства 1, III, 1881, естественно усилившего политическую реакцию, под руководством вождя ее, обер-про­курора Св. Синода, К. П. Победоносцева, Синод наложил свой интердикт на Историю Голубинского. Она была запрещена к приобретению во все библиотеки церковного ведомства, кроме, конечно, Духовных Академий. Это подрезало крылья творцу. Не хватало вдохновения торопиться писать, как он выражался, «для своего письменного стола». Писание замедлилось, и когда, по истечении двадцатилетия, в которое утекло очень много во­ды в политической жизни России и воздух ее культуры глубоко изменился, тот же К. П. Победоносцев, сам в молодости про­фессор и вообще человек высокопросвещенный, внял голосу представителей русской науки, снял цензуру с публикации Истории Голубинского, то у последнего оказались готовыми к напечатанию только исправленные и дополненные две части I тома, а из II тома лишь первая половина.

Она быстро отпечатана была московским «Обществом Истор. и Древн. Российских» в 1900 г. Предметом этого II по­лутома является «период II московский» (от нашествия монго­лов до митр. Макария включительно, т. е. до половины XVI в.). Здесь мы имеем в обширном изложении только первую главу «об управлении церкви». Это только жизнь и деятельность рус­ских митрополитов в связи с выдающимися событиями их вре­мени. В этом томе, давно написанном и неоднократно читанном в качестве лекций в Московской Духовной Академии, пред на­ми все тот же великан науки, умеющий при помощи уже отме­ченных ученых средств и методических приемов, оживлять во мраке прошлого лица и факты и делать их понятными. Таких вспышек исторического света очень много на страницах этого тома. Поэтому он способен захватывать и увлекать читателя. Ярко выяснены, напр.: полная неожиданностей биографическая линия св. митроп. Петра, образ Михаила Митяя, конфликты митр. Киприана с новгородцами, история митр. Исидора, митр. Даниила, митр. Макария. Вместо схем и загадок тут живая исто­рия, так что исторический труд высокопреосвященного Мака­рия за этот же период является уже, при Сравнении с изложе­нием Голубинского, просто лишь систематическим собранием материалов.

В предисловии к этому тому автор еще раз напоминает (см. предисловие к I т.) и мотивирует свое разделение истории русской церкви на три периода: киевский, московский и пе­тербургский, с подразделением второго на две половины, гра-

34

 

 

нью между которыми полагается жизнь и деятельность всерос­сийского митрополита Макария.

В 1901 г., в Москве вышла вторым изданием 1-я половина Iтома «Истории» Голубинского, а за ней и 2-я. Хотя в частно­стях это переиздание I тома подверглось многим исправлениям, но в главном текст остался неизменным. Почти по всем важ­нейшим вопросам автор держится прежних своих воззрений.

В эти годы престарелый заслуженный профессор Голубинский был избран членом Императорской Академии Наук и дол­жен был, в нарушение своих долголетних привычек, по край­ней мере несколько месяцев в год жить не в деревенской ти­шине Сергиева Посада, а в шумном для него и неуютном Пе­тербурге. Русские ученые ждали от него повышения энергии для доиздания его знаменитого исторического труда. И сам Е. Е. Голубинский вдохновился этой возможностью. Но, увы, было уже поздно. Вот, что пишет он сам: «В мае 1904 г., по приезде домой из Петербурга, я принялся было за приготовле­ние к печати 2-й половины II тома Истории Русской Церкви, но вскоре увидел свое старческое бессилие сделать дело и оставил его. Да простит меня Бог и да простят меня люди, которых интересует дело! Е. Голубинский. 29 мая 1904 г.». Таково факсимиле в начале этой 2-й половины II тома, издан­ной по смерти Е. Е. Голубинского, его родственником, дирек­тором Московского Архива Министерства Иностранных Дел С. А. Белокуровым. Это собственно только часть 2-й половины IIтома (выпуск первый, стр. 1—616)., оконченная печатанием в Московской Синодальной типографии в злополучном 1917 го­ду. Здесь опубликованы главы об: 1) управлении, 2) просве­щении, и 3) богослужении. Нет еще глав о: а) миссионерстве, б) монастырях, в) нравственности, и г) отношении к инословным исповеданиям. Пока все здание Истории Церкви Голубинокого является незаконченным к великому ущербу нашей нау­ки. Будто средневековый собор с одной недостроенной башней. Опубликованные главы 2-й части II тома хотя и составляют бо­гатый сборник материалов и детальных исследований, столь свойственных автору, но уступают прежним томам в яркости, новизне и законченности.

Последним законченным курсом по нашей дисциплине на русском языке является «Руководство по истории русской церк­ви» (вып. I—IV, Рязань—Москва, 1884—1893 г.) профессора Новороссийского Университета, в эмиграции — Белградского, А. П. Доброклонского († 1937). А. П. Доброклонский, ученик по Московской Духовной Академии блестящих светил истори­ческой науки: Е. Е. Голубинского, В. О. Ключевского и А. П. Лебедева, сам стал выдающимся историком этой школы. Уже на последнем IV курсе Академии он создал свое магистерское сочинение о Факунде еп. Гермианском (1880 г.), написанном по заданию А. П. Лебедева, и сразу был замечен и одобрен в Theol. Litteraturzeit. Ад. Харнакком. То же через 10 лет (1891 г.) повторилось и с диссертацией о Бл. Феодорите Н. Н.

35

 

 

Глубоковского. Харнакк, сын профессора богосл. факультета Дерптского (Юрьевского) Университета и сам в молодости там профессор, с детства знавший русский язык, своими похваль­ными отзывами об этих сочинениях и комплиментами по адре­су московской исторической школы и русской духовно-акаде­мической науки вообще создал своего рода эпоху ее известно­сти на Западе. Его в этом деле поддержал проф. Бонвеч, тоже бывший Дерптский профессор. По их зову многие богословы не только в Германии, но и в Англии, начали изучать русский язык. Таков, напр., был англиканский епископ W. Н. Frere of Truro, давший краткий исторический абрис истории русской церкви: «Some Links in the chaine of Russian Church History» (London, 1918). И сам профессор H. Бонвеч, уже после большевицкого разгрома России, состоя профессором Геттингентского университета, опубликовал в серии «Wissen­schaft und Bildung № 190» великолепную «Kirchengeschichte Russlands im Abriss». (Leipzig, 1923). Эта книжка в сжатой форме (всего 90 стр.) дает всестороннее осведомле­ние об историческом развитии и современном состоянии рус­ской церкви. Протестантская критическая оценка жизни рус­ской церкви тут соединена с беспристрастным признанием и положительных достижений, как русской богословской науки, так и христианского воспитания народа.

Возвращаясь к творческой работе проф. А. П. Доброклонского, следует отметить его добродетельную настойчивость в выполнении задачи завершения и обновления общего курса истории русской церкви. За период времени от 1884 по 1893 г. он успел написать и напечатать действительно полезнейшее «Руководство» и для студентов, и для преподавателей, и для богословов и светских читателей, не только по стройной си­стеме излагающее, на уровне современной ему науки, накоп­ленный материал дисциплины, но и вводящее в литературу предмета, как единственная в своем роде справочная книга. Обогащение новыми данными науки в изложении «Руководства» возрастает с движением времени: московский период изложен свежее и шире, чем киевский, а патриарший уже представляет полноту, превосходящую курс Филарета и, конечно, Макария, перо которого остановлено смертью на половине периода. Здесь мы уже встречаем часто самостоятельную исследовательскую ра­боту автора.

Что же касается последнего IV тома Руководства, то это еще в большей степени оригинальное создание с обильной цитацией первоисточников (особенно Полн. Собр. Зак. Росс. Имп.). До сих пор этот том остается для нас самым полным сводом исторических сведений о Синодальном периоде в его целом.

В хронологической группировке материала автор поддает­ся идее Голубинского, когда соединяет время от 1237 по 1588 г. в один период «Северно-русской митрополии», выделяя из него время патриаршества все-таки в особый, третий период. На-

36

 

 

прасно только проф. Доброклонский не изложил отдельно на­чальной истории жизни западнорусской митрополии, рассеяв ее по  частицам среди предметных рубрик своего второго вы­пуска (= периода), потому что в дальнейшем периоде он все же вынужден был излагать ее особо. За исключением этой част­ности, «Руководство» написано очень стройно. Как цельный обобщительный итог современным автору литературным приобретениям по науке истории русской церкви, оно в праве рассчитывать на заслуженную признательность со стороны образованных читателей и преподавателей этой науки. Жаль, что оно издано было в недостаточном количестве экземпляров и сразу же стало относительно редкой книгой. Тем более оно теперь -  драгоценная avis rarissima.

Читателя может только удивлять в этом достопочтенном труде утрированная объективность, сухое воздержание от идейного освещения и принципиальных оценок излагаемых фактом.

После проф. А. П. Доброклонского (†1937 г.) никто еще из духовно-академических специалистов, ни иных русских ученых, не вдохновился написанием нового общего построения истории русской церкви. Эта 70-летняя остановка, углублена еще и общей катастрофой России. Монографическая литера­тура по истории русской церкви за истекшее столетие, однако, выросла очень богатая.

В виде печального курьеза можно упомянуть о появлении в 1931 г. иллюстрированной книги проф. Н. М. Никольского под заглавием «История Русской Церкви». Москва (Изд. Центр. Сонета союза воинствующих безбожников СССР). Автор кни­ги  - действительно ученый, историк старой выучки Москов­ского Университета, сам сын профессора историка-ассириолога того же Университета. Еще с 1905 г., с момента свободы печати и России, он писал и переводил с немецкого языка ряд книг по вопросам библейской критики и антирелигиозного освящения истории Израиля и первохристианства.

Большевики нашли в лице Н. М. Никольского вероятно искреннего исполнителя очередного «соц. заказа» для очерне­ния и унижения русской церкви.

Эта книга Н. М. Никольского — не история и не науч­ный труд, а грубая безбожническая «агитка». Материалам, касающимся русской церкви, из 400 стр. текста здесь отведено меньше половины. И все это сплошной карикатурный анекдот о «реакционном разложении» церкви. Остальное посвящено иллюстрациям карикатурных форм религии вообще и русско­го сектантства в особенности. Как это ни досадно для серьез­ной науки, но современным историкам русской церкви, пока не исчезнет со сцены помраченное коммунизмом поколение, волей-неволей придется до некоторой степени практически считаться с хулами этой книги.

Но пока остановилось спокойное развитие русской церковно-исторической науки, ученые работники иных стран, еще не

37

 

 

раздавленных чудовищем коммунизма, наоборот, начали уси­ленно заниматься и руссоведением вообще и русской церковью и ее историей. В частности — с интересом начали прибегать к историческим справкам, чтобы объяснить себе стойкость русской церкви, явившей давно забытую в Европе картину мученичества за веру. Оживилось общее руссоведение и в частности возрос интерес к судьбам русской церкви и к ее прошлому. По давней традиции немецкая наука опережала другие страны в изучении своего восточного соседа — России. Так оно вышло и теперь. Появилась довольно большая и цен­ная по фактической осведомленности литература о современ­ном положении религий, церквей и сект в России. Но наша задача здесь ограничена только характеристикой одних опытов систематической обработки истории рус­ской церкви, цельных курсов ее истории. И здесь надо подчеркнуть неслучайное первенство науки римско-католиче­ской. Римский Понтификальный Институт изучения восточных церквей с его армией церковных востоковедов опередил в этом деле все другие научно-богословские центры. Он выдви­нул из своей среды современного нам первоклассного ученого, профессора А. М. Амманна, S. J. Вооруженный знанием и греческого и всех славянских языков, проф. Амманн одолел всю обширную литературу первоисточников и монографий на всех этих языках и с особенной полнотой на русском языке. Но что ценнее всего в труде проф. Амманна, помимо отлич­ной его осведомленности в предмете, это его научно-бес­пристрастный, добросовестный тон в оценке достижений рус­ской церкви и ее выдающихся святых и деятелей. Разумеется, безусловным мерилом для автора остается папизм и римо-католицизм. На языке его мы остаемся «схизматиками». Но изо­бражение фактических состояний, достижений и провалов в русской церковной жизни остается у проф. Аммана объективно точным.

Первое издание этого ценного труда вышло в 1948 г. под простым и точным заглавием «Storia della Chiesa Russa et dei paesi limitrofi (Torino, XV+630)». Второе издание на немец­ком языке, несколько исправленное и дополненное, напечатано в 1950 г. в Вене под вычурным заглавием: «Abriss der Ostslavischen Kirhengeschichte» (Herder Verlag). В новом предисловии ученый автор старается искусственно мотивировать свое новоизобретенное заглавие, приданное те­перь его дельному историческому труду. Долго и с благодарно­стью будут пользоваться им русские православные и всегда бу­дут сожалеть, что редкостный знаток нашей русской истории смирил свою зрячесть перед банальной слепотой всего Запада, и латинского и масонского. Новым заглавием и туманным пре­дисловием он как бы сознательно прикрывает ту философско-историческую реальность, которая ему явно открылась при об­ширном изучении предмета. А именно, что история на обшир­ной равнине Восточной Европы соткала не простое подлеполо-

38

 

 

жение множества разрозненных рас, языков и государств, а единое имперское тело, единую нацию, единую культуру и еди­ную органически, а не насильственно, первенствующую рус­скую православную церковь. Бесполезно пытаться скрыть днев­ной свет солнца затемняющей занавеской.

Последним крупным и многообещающим фактом в судь­бах общих построений истории русской церкви является труд русского ученого, работающего, в силу русской трагедии из­гнанничества, в лоне германской науки, Игоря Корнильевича Смолича. Это: «Russisches Mönchtum. Entstehung, Entwicklung und Wesen. 988-1917. Würzburg. Augustinus- Verlag. 1953. S. 560». На материале тысячелетней истории рус­ского монашества проф. Смолич, при его широкой осведомлен­ности в отечественных источниках и научных трудах по всей истории русской церкви, дает книгу столь насыщенную точ­ными и разносторонними сведениями о важнейших событиях всей истории русской церкви вообще, что для европейского читателя он эту историю почти заменяет. В будущем переводе ни русский язык в самой России книга проф. Смолича также встанет в первых рядах научных построений, освещающих роль русской церкви в судьбах общей русской культуры.

39

 


Страница сгенерирована за 0.13 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.